Максим Григорьевич
Адельсон-Вельский и его родные

Мой дед Максим Григорьевич Адельсон-Вельский родился в 1889 году в деревне Спорово Гродненской губернии (Белоруссия). Получил среднее образование. В 1907 году участвовал в революционном движении в Варшаве (Польша), в 1910 году —в Одессе (Украина), в 1916-1917 годах — в Самаре. В 1916 — марте 1917 года служил конторщиком в конторе частного хлебозавода Неклютиной (Самара). С июля 1917 года — член Самарского городского комитета РСДРП(б), с августа 1917 года — депутат Самарского городского совета рабочих депутатов. В июле – ноябре 1917 года был сотрудником большевистской газеты «Приволжская правда».

В марте – ноябре 1917 года комитет партии большевиков и редакция «Приволжской правды» располагались на третьем этаже здания бывшего ресторана «Аквариум», реквизированном новой властью под размещение профсоюзных и партийных организаций.

В конце ноября 1917 года ревком и комиссариат по делам печати создали газету «Солдат, рабочий и крестьянин» на основе материальной базы закрытой кадетской газеты «Волжский день» и литературной «Солдатской газеты». Редактором был назначен Максим Григорьевич Адельсон-Вельский, активно писавший ранее в «Приволжской правде».

А теперь небольшой исторический экскурс. К моменту Октябрьской революции в России находились части и подразделения Чехословацкого корпуса. Когда командование корпуса получило известие о победе большевиков и свержении Временного правительства, оно выразило поддержку Временному правительству и выступило за дальнейшее продолжение боевых действий против Германии и Австро-Венгрии. После Октябрьской революции руководители Чехословацкого национального совета стали добиваться признания чехословацких военных формирований, находившихся на территории России, иностранным союзническим войском в подчинении французской военной миссии. Профессор Томаш Масарик, представлявший Чехословацкий национальный совет, настаивал на включении чехословацких войск в состав французской армии. 19 декабря 1917 года французское правительство приняло решение о подчинении Чехословацкого корпуса в России командованию французской армии, после чего корпус получил предписание об отправке во Францию. Поскольку следовать во Францию предстояло через территорию Советской России, руководство Чехословацкого национального совета не собиралось портить отношения с советской властью.

26 марта 1918 года в Пензе между Советской Россией, которую представлял от имени Совета народных комиссаров РСФСР Иосиф Сталин, и представителями Чехословацкого национального совета и Чехословацкого корпуса было подписано соглашение о беспрепятственном перемещении подразделений Чехословацкого корпуса через территорию России во Владивосток. К этому времени в районе Пензы, Сызрани и Самары находилось около 8 тысяч чехословацких военнослужащих, еще 8,8 тысяч военнослужащих находились в районе Челябинска и Миасса, 4,5 тысячи военнослужащих — в Новониколаевске и окрестностях, 14 тысяч военнослужащих — во Владивостоке.
Руководители чешских легионеров дали разрешение большевистской агитации в чехословацких частях, в результате которой около 200 чехословацких солдат и офицеров присоединились к большевикам. Среди них — Ярослав Гашек.

Был ли дедушка знаком с Гашеком? По моим детским воспоминаниям — да.

Подтверждение этой информации я нашла в книге «Иду за Гашеком». Её автор (кто автор?) так рассказывает о своей встрече с моим дедом:
«В Москве получаю нужный адрес и телефон. К аппарату подходит Максим Григорьевич — тот самый самарский редактор, которого я искал в Куйбышеве.
Был ли он знаком с чешским сатириком? Да, конечно! Гостиница «Сан-Ремо» и редакция газеты «Солдат, рабочий и крестьянин» помещались на одной улице. Писатель часто захаживал в редакцию...
Самарский редактор помнит чешского сатирика, хитринку в глазах, скупые образные фразы. Он был немногословен, но зато каждая написанная им строка буквально стреляла. Особенно запомнились его обращения к чешским солдатам и офицерам. Одно из таких воззваний Максим Григорьевич хранит много лет как документ истории…»

Первое обращение, написанное Гашеком, было напечатано 14 апреля 1918 года. Существует письмо от 17 апреля 1918 года, посланное из Самары в Народный комиссариат по иностранным делам. В нем Ярослав Гашек и два его товарища сообщают из Самары народному комиссару по иностранным делам, что они были командированы сюда военным отделом ВЦИКа для агитации среди солдат чехословацкого корпуса, и что ими из Самары 15 апреля была послана телеграмма в Наркоминдел, «касающаяся нашей агитации среди чешских воинских частей». То есть Гашек прибыл в Самару не сам по себе, а по поручению военного отдела Всероссийского центрального исполнительного комитета.

СОБЫТИЯ В САМАРЕ В 1917–1918 ГОДАХ. ЯРОСЛАВ ГАШЕК

К сожалению, мирному перемещению подразделений Чехословацкого корпуса во Владивосток не суждено было случиться. В какой-то момент германское военное командование «надавило» на советское руководство и Народный комиссар иностранных дел РСФСР Георгий Чичерин потребовал от Красноярского совета рабочих депутатов остановить дальнейшее продвижение чехословацких подразделений на восток. Когда чехословацким военнослужащим стало известно, что Чичерин распорядился не пропускать чехословацкие части на восток, они восприняли это решение как скрытую попытку советской власти выдать их Германии и Австро-Венгрии как предателей. 16 мая 1918 года в Челябинске начался съезд чехословацких военнослужащих, продолжавшийся четыре дня. На съезде было принято решение о разрыве с большевиками, прекращении сдачи оружия органам советской власти и следовании собственным порядком во Владивосток. Тем временем, 21 мая советская власть приняла решение о полном разоружении чехословацких частей, а 25 мая соответствующий приказ издал народный комиссар по военным и морским делам Лев Троцкий.

Так в России началось восстание Чехословацкого корпуса, с которого многие историки отсчитывают и начало Гражданской войны. Из-за мятежа Чехословацкого корпуса, охватившего значительную часть Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока, на обширных территориях были ликвидированы органы советской власти и созданы антисоветские правительства. Именно их выступление стало отправной точкой для начала крупномасштабных боевых действий «белых» против советской власти.

И вот, 8 июня 1918 года чешские легионы заняли Самару. «На рассвете белочехи начали артиллерийский обстрел Самары. Их наступление поддержали в городе белогвардейские контрреволюционные группы. Правые эсеры, находившиеся в контакте с мятежниками и снабжавшие их информацией о позициях советских войск, активизировались и в городе. Чехословацким легионерам удалось на бронепоезде проскочить через железнодорожный мост, форсировать реку Самару мелкими группами. Уфимский отряд, оборонявший этот участок, не выдержал натиска. Чехословаки и белогвардейцы зашли в тыл нашим подразделениям. После прорыва мятежников через мост борьба продолжалась на улицах города». (нужна какая-то ссылка)

Сохранились воспоминания и документы о тех днях, и читать их очень тяжело.
Меня, конечно, интересуют, в первую очередь мои родные. Дед в своей автобиографии писал, что перешел на нелегальное положение, деньги ему передавала сестра Лидия Григорьевна (то есть Лея, Лиза и как еще она себя называла?). В августе 1918 года Лею арестовали. Приведу здесь небольшой отрывок из её дневника:

«…Росло число убитых и раненых, которые лежали здесь же. Пал последний пулеметчик… Осталось всего человек сорок, держаться дольше было невозможно. Решили вывесить белый флаг. Тихо стало кругом… Всех охватила одна мысль, одно чувство: что будет дальше? Впереди всех с высоко поднятой головой и белым флагом в руке выходит из клуба незабвенный товарищ Масленников. Желая спасти своих товарищей, он геройски шел почти на верную смерть, не дрогнув ни одним мускулом. В клубе осталось несколько человек из санитарного отряда (Минкин, Саблина, Козлова, Бешенковская и я) и тяжелораненые. Мы решили не покидать своего поста. Прикрепив на рукава знаки Красного Креста, мы заняли места около раненых.
Послышался шум. Враг приближается… Вошли солдаты и бросились к раненым. Мы не дали им расправиться с товарищами. После угроз солдаты оставили нас и принялись грабить имущество клуба.
Около клуба тем временем собралась толпа. Крик, шум, гам… Здесь собрались торговцы, домовладельцы, бывшие полицейские и все те, кто ненавидел Советскую власть, кто с первых же дней Октябрьской революции мечтал о восстановлении старого строя. Для них наступил праздник. Они восторженно приветствовали интервентов. Выкрикивая антисоветские лозунги, контрреволюционеры расправлялись с захваченными в плен большевиками Венцеком и Штыркиным. Вот как я оказалась в плену у белогвардейцев. Должна добавить, что в этот день, 8 июня, мне удалось бежать из плена. Дней десять я скрывалась. А затем начала выполнять кое-какие задания наших подпольщиков-большевиков. Так я прожила до 7 августа, когда в десять часов вечера была арестована на улице недалеко от своей квартиры». (нужна ссылка)

В стенограмме доклада В. Куйбышева Н. И. Подвойскому об организации обороны Самары от 19 июня 1918 года, которую я уже упоминала в предыдущей статье, когда писала, что дед умел стать незаметным, упоминаются не только дедушка, но и его сестра Лиза, и Филипп Рабинович, муж сестры Софьи.

«Из политических событий интересно собрание рабочих, конференция беспартийных и собрание по инициативе меньшевиков. На этой рабочей конференции председателем был Кабцан, товарищем председателя — меньшевик Преображенский и правый эсер, не помню фамилии, секретарь — Лугин — меньшевик, и интернационалист Рабинович».

Кстати, стенограмма эта дает представление о целях мятежа. В Самаре был издан приказ о восстановлении всех свобод, отнятых у русского народа большевиками: свобода слова, совести и собраний и т. д.

В докладе члена Учредительного собрания Вольского говорилось, что цель переворота — падение советской власти, и задача самарской демократии быть инициатором падения большевистской власти во всей России.

Участь арестованных большевиков, отправленных во Владивосток эшелонами, которые впоследствии назвали «поездами смерти» была страшной. Приведу только два небольших фрагмента из дневника дедушкиной сестры Лизы:

«22 октября. Станция «Тайга». За последние два дня пережила много жуткого.
Двадцатого весь конвой был пьян. Целый день стреляли в вагоны. Несколько человек было убито, много ранено. Целый день мы жили в смертельном страхе. Не хочется умереть от пули пьяного негодяя. Вчера, 21 октября, поезд долго стоял. Падал снег, поднялась метель. Мы сидели в вагоне, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Вдруг открывают дверь. Появился Колотухин, испуганный, возбужденный. Просит меня возможно скорее пойти в офицерский вагон: ранен офицер. В офицерском вагоне я увидела такую картину: группа офицеров — все молодые, все пьяные, и несколько денщиков, тоже пьяные. Посредине вагона сильно натопленная печка. Некоторые офицеры уже заснули.
Раненый лежит на нарах, испуганный, бледный. Рана серьезная, в живот. Пуля осталась там. Интересно, каким образом был ранен белогвардеец: один офицер по ошибке (весьма полезная и счастливая ошибка) выстрелил в офицерский вагон вместо вагона арестованных (был, видимо, порядком пьян), и пуля попала Кунаку в живот. Конвойные после этого случая стараются быть любезными с врачом. Воспользовалась этим — попросила разрешения посещать товарищей.
На станции «Тайга» произошли важные события. Рабочие потребовали, чтобы были поставлены печки и сделаны нары. Иначе поезд не пропустят.
31 октября. По пути из Иркутска. Вчера вечером выехали из Иркутска. Женщины стали укладываться спать, а я пробралась потихоньку к окну. Вдруг поезд остановился. Слышен голос: «Это вагон красных сестер?» Дверь с грохотом открывается, в вагон входит начальник эшелона, пьяный: «Мне доложили, что в вагоне совершилось преступление. Все в вагоне?»
Поезд снова тронулся, а он полез на нары с револьвером в руках. Стал приставать к женщинам. Одной девушке лет девятнадцати он вывихнул руку. Несколько часов проехал в нашем вагоне, всё время грозя револьвером. Наконец поезд остановился, и офицер приказал одной из женщин пойти с ним «на допрос»… Мы все кричали, что не пустим её. Тогда он стал стрелять в нас. Мы бросились под нары. Когда все это кончится?» (нужна ссылка)

Для Лизы это кончилось 19 августа 1919 года, когда, в связи с тяжелым заболеванием она была освобождена из тюрьмы. После выздоровления она в конце октября того же года с помощью большевиков-подпольщиков устроилась на работу в одну из больниц. Затем в июне 1920 года в санитарном поезде, который отправлялся из Владивостока под флагом международного Красного Креста, выехала в Сибирь, а оттуда в августе 1920 года вернулась в Самару. В начале тридцатых годов работала заведующей Сущевской амбулаторией в Москве. Ни о её муже, ни о её детях мне ничего не известно.

Газета, где главным редактором был дедушка, не выходила в дни захвата Самары белочехами и белогвардейцами. Чешские легионеры ушли из Самары 8 октября 1918 года. После этого редакция «Солдата…» возвращается в дом Елачича (что за дом, он до этого не упоминался). Спустя два месяца газеты «Приволжская правда» и «Солдат, рабочий и крестьянин» были объединены в одну под названием «Коммуна».

Мне также удалось найти фотографии с Софьей и Евой, из которой понятно, чем они занимались и на чьей стороне были. Фотография называется «Группа раненых комсомольцев». Среди них сестры милосердия – Софья и Ева. Рядом с Софьей стоит Николай Кочкуров, он же Артем Весёлый. Его же можно увидеть и на фото открытия клуба, в самом центре. Софья была назначена комиссаром первого советского госпиталя в Самаре.
(фото это времен Первой мировой войны, и это какой-то самарский лазарет. Вполне может быть и 1915 год, и вывод о "стороне" сделан быть не может. )

ГАЗЕТА «КОММУНА»

7 декабря 1918 года вышел первый номер газеты «Коммуна» — органа губкома РКП (б), губревкома и Самарского горисполкома, в котором было написано: «Выпуск газет «Приволжская правда» и «Солдат, рабочий и крестьянин» прекращен». Максим Григорьевич Адельсон-Вельский стал первым редактором этой газеты и оставался им до 1923 года.

Кстати, в этом же номере было опубликовано объявление, о том, что открыта запись в Самарский союз советских журналистов, а уже 15 декабря 1918 года в помещении редакции газеты на улице Советской (ныне Куйбышева) в доме 130 состоялось общее собрание лиц, записавшихся в союз, который сокращенно именовался «Самкожур».

11 февраля 1919 года Самарский союз советских журналистов постановил объявить 3 марта «Днем печати», приурочив к этому издание однодневной газеты и проведение концерта.

А эти объявления были напечатаны в газете в феврале и марте 1919 года.

«Драматической студией Самарского пролеткульта в концертном отделении в день советских журналистов будет представлен целый ряд инсценированных басен Демьяна Бедного. Билеты на вечер Советских журналистов продаются в редакции газеты «Коммуна» (Советская, 130) у тов. Васильева с 10 часов утра до 2 час. дня».

Цитируются в газете и строки из произведения другого пролеткультовского поэта — Василия Князева, которые в качестве эпиграфа взял к своей статье ценитель поэтического слова продкомиссар Мясков:
«Ни сил, ни жизни не щади,
Отдайся молниям момента
И испари в своей груди
Гнилую кровь интеллигента».

«В понедельник, 3 марта 1919 года, в День советской печати Самарский союз Советских журналистов выпускает большую однодневную литературно-художественно-политическую газету. Товарищей, желающих принять участие в газете, просим высылать материалы по адресу: редакция газеты «Коммуна», для Самкомжура».

«По вопросу образования коммуны журналистов с общежитием, клубом и читальней избрана комиссия из т.т. Адельсона, Гольдмана и Ржеменецкого».

«Еженедельник «Красный Понедельник» постановлено выпускать с понедельника, 21 марта. В редакционную коллегию избраны т.т. Адельсон, Могилевский, Меркулов, Белоцерковский, Иноземцев и Коломенский».

На просторах интернета (где конкретно?) я нашла следующий текст:
«В 1918 – 1923 годах первым редактором «Коммуны» был Максим Григорьевич Вельский. Старый большевик, он никак не мог примириться с введением новой экономической политики. Во время его работы редактором газета была скучной, представляла собой набор сплошных текстов идеологического содержания о государственном и партийном строительстве, без иллюстраций, с минимумом информации о жизни города и губернии. В 1920 году хоть и появились рубрики «Мировая революция», «Партийная жизнь» и «Народное хозяйство», но газета не имела успеха, её листали разве что служащие Губкома и Губисполкома. В 1924 году секретарь партколлегии Губкома ВКП (б) товарищ Ефремов предложил сменить редактора газеты».

Не берусь судить о содержании газеты, но думаю, что повод для увольнения был другой, и я расскажу о нём далее.


ПРОИСХОЖДЕНИЕ ФАМИЛИИ ВЕЛЬСКИЙ

В приведенном выше тексте меня интересует фамилия «Вельский». Как она появилась? Папа говорил, что изначально в основу фамилии легло название Валовель.
[Справка: Воловель (в некоторых источниках Валовель) — фольварк в Дрогичинском повете Полесского воеводства Польши (Второй Речи Посполитой). До этого административно-территориальная принадлежность местности в составе Российской империи.]

А вот цитата из обзора газеты «Коммуна» за 1919 год: «В ноябре 1919 года «Коммуна» много пишет о театре. 2 ноября некто Вал. Вельский призывает превратить его в «боевое орудие революции». Его возмущает, что театр даёт трудящимся массам, жаждущим «нового революционного слова», камень вместо хлеба, что «в день освобождения Самары от чехословаков, 7-8 октября, на сценах декламировались непонятные широким массам стихи «О звёздах» и т.п.». Не время теперь для высокого искусства и художественных исканий, когда Советская Россия находится «под перекрёстным огнём международной своры бандитов капитала». На возможные упрёки в отсутствии подходящего, то есть революционного, репертуара автор отвечает: «Надо только отрешиться от прежних требований художественности, и пьесы найдутся».

Кстати, помню, как Зина (вторая жена деда) говорила: «Вот у твоих была мыза, хозяйство, а я была батрачкой, у моих родителей ничего не было, а теперь мы сравнялись». Возможно, это и была та самая мыза (находилась примерно в 40 километрах от деревни, где дед родился)? Во всяком случае, дед когда-то говорил, что умеет многое делать руками, потому что работал на ферме.

Потом, как я понимаю, приставка «Вал» исчезла и осталось просто Вельский.

Возможно даже был документ с этой фамилией, потому что мне удалось найти ссылку на запись о регистрации брака в Самарском ЗАГСе от 2 марта 1921 года между Максимом Вельским и Верой Никольской (моей бабушкой), которая взяла фамилию Вельская.


ВЕРА НИКОЛАЕВНА ВЕЛЬСКАЯ (НИКОЛЬСКАЯ)

Мы подходим к самым важным, для меня лично, событиям. В январе 1921 года моя бабушка Вера Николаевна Никольская была назначена заведующей отделом местной жизни в редакции газеты «Коммуна». Может быть, она познакомилась с дедушкой на Первом Научном съезде, проходившем в Самарском университете с 10 по 15 сентября 1920 года? На съезд приглашены профессора и преподаватели университетов Поволжских и прилегающих к волжскому району областей, а также представители учреждений и организаций, деятельность которых связана с развитием науки. Главной целью съезда было обсуждение вопроса о том, как наладить прочную связь науки с жизнью, применяясь к условиям местного края.

Бабушка в тот момент была студенткой последнего курса историко-филологического факультета Самарского университета. По моему опыту работы в университете, знаю, что студенты последних курсов всегда входят в число организаторов таких конференций. Не думаю, что она сама по себе пришла в редакцию «Коммуны». Незнакомого человека вряд ли бы взяли сразу на должность заведующей отделом, поэтому знакомство Веры Никольской с редактором газеты Максимом Адельсоном на съезде представляется очень логичным и возможным.

В марте 1921 года бабушка стала Верой Вельской. В мае она уже не работала в «Коммуне», скорее всего в связи с беременностью: 8 января 1922 года родился мой папа. С февраля 1922 года Вера Вельская работала секретарем редакции газеты самарской губернской комиссии помощи голодающим «Крестьянская правда», но об этом подробнее я напишу в другой главе.

Мне пока не удалось найти никаких публикаций, подписанных именем моей бабушки. Но в рубрике «Жизнь деревни» газеты «Коммуна» от 28 января 1921 года появилась следующая статья, под названием «Слухи»:

«Когда у рабочего и крестьянина не осталось ни одного вооруженного врага на всей обширной территории нашего пролетарского государства, разбитые и обезоруженные враги Советской власти, рассыпавшись повсюду, продолжают свое темное дело. Особенно резко бросается в глаза их работа в «медвежьих углах» в селах и деревнях, где они встречают надежного помощника — кулака и очень подходящую для своей пропаганды почву — темное крестьянское население. Чтобы помешать той колоссальной работе внутреннего строительства, которая теперь происходит, бывшие господа положения распускают всевозможные провокационные слухи, которые раздуваются кулаками. Совсем еще недавно был пущен слух о том, что в городе дети мрут от сапа. После его опровержения враги придумали новую провокацию. Пользуясь тем, что сейчас дебатируется повсюду вопрос о концессиях, они распустили слух о том, что Советская власть считает себя неспособной наладить хозяйство страны и поэтому продают всю страну американцам, что в Москву уже прибыло до миллиона американских солдат, что в Самаре на всех заводах работают американцы и что все выработанные на заводах изделия, так нужные в деревне, уйдут в Америку. И передаются эти слухи из уст в уста, из дома в дом, из деревни в деревню, вызывая повсюду или недоумение или нежелание быть под игом иностранцев. И приехавшему в деревню из Самары человеку немало нужно употребить усилий на то, чтобы заставить поверить, что в городе все спокойно, никаких американцев нет, что жизнь там течет так же, как и пару месяцев тому назад. Нам необходимо быстрее развеять все эти провокационные слух и измышления врагов трудового люда. Нужны срочные меры, чтобы предупредить появление новых провокационных слухов в будущем, ибо нет никаких гарантий в том, что не сегодня — завтра не будут пущены еще более нелепые, еще более вздорные, чем эта — провокации. С. Дудинцев».

Среди персонажей Самары того времени Дудинцев мною не найден, скорее всего, это псевдоним. Когда я беседовала с Татьяной Конякиной, научным сотрудником музея им. Алабина, то она сказала, что все статьи о местной жизни были написаны именно Верой Николаевной. Не могу утверждать ничего, но совершенно ясно, что бабушка, как минимум, редактировала эту статью.


ФАКТЫ О ВСТРЕЧАХ МАКСИМА ГРИГОРЬЕВИЧА АДЕЛЬСОНА-ВЕЛЬСКОГО

С Львом Давидовичем Троцким
В процессе поисков я снова и снова поражаюсь тому количеству и разнообразию знаменитостей, посетивших Самару в эти годы. Начну, пожалуй, с Троцкого. Его знаменитый поезд дважды останавливался в Самаре за годы гражданской войны.

6 апреля 1919 года Троцкий вместе с Михаилом Фрунзе принимал парад красноармейцев на Соборной площади и принял участие в открытии Самарских пехотных командных курсов. 2 февраля 1921 года Троцкий выступал в театре им. Карла Маркса (театр-цирк «Олимп») на общегородском собрании Самарской организации РКП(б) с докладом в рамках внутрипартийной дискуссии о профсоюзах.

Думаю, что именно в 1921 году дедушка пытался взять у него интервью, и хорошо помню наш с ним разговор. В ответ на мои настойчивые просьбы рассказать о встрече с Троцким, он поведал, что составил список вопросов, его провели в поезд (все-таки главной редактор единственной самарской газеты!) где он вручил вопросы «Льву Революции». Тот их бегло просмотрел и сказал, что ответит на все вопросы в вечернем докладе. «Но ни на один из вопросов не ответил!», — добавил мой дед с досадой.

А вот ещё знаменитости, с которыми Максим Григорьевич наверняка общался, потому, что они были сотрудниками газеты «Коммуна».

С писателями и поэтами
Яков Окунев (настоящая фамилия Окунь) в 1920 году писал стихи и фельетоны в газете «Коммуна». Автора романа «Грядущий мир 1923–2123» считают одним из основоположников советской фантастики. Герои его романа, замороженные в 1923 году, просыпаются через 100 лет, в эпоху Мирового Города. Гражданам Мирового Города нельзя испытывать никаких чувств, кроме желания трудиться на благо родины. От ревности, грусти и печали их лечат специальные врачи. «Мы одна нация — человечество, и у нас один закон — свобода. У нас нет правительства, ни назначенного, ни выборного. <…> Вместо органов насилия и принуждения мы создали органы учета и распределения. У нас нет обездоленных и подавленных. Мы все равны, все свободны, все слиты в одном устремлении к полному братству». Впоследствии Яков Окунев писал: «Всякая утопия намечает этапы и вехи будущего. Однако утопист — не прорицатель. <…> Он развивает воображаемое будущее из настоящего». За этот роман Окунева вскоре исключили из партии и уволили из всех изданий.

Среди авторов публикаций встречается фамилия самого популярного советского поэта-песенника. Лебедев-Кумач — автор песен «Сердце, тебе не хочется покоя», «Широка страна моя родная» и «Священной войны», тогда был в газете рядовым сотрудником. В «Коммуне» опубликованы, с подписью «В. Кумач», фельетон «История с бароном», где он предвещает скорый конец последнему белому генералу («Пусть поплавает с рыбами в море!»), и частушки:
«Моя милая больна,
Ехать на море должна.
Как барона победим —
Я отправлю милку в Крым».

Мои ровесники, конечно, помнят про пионерский галстук, который «с нашим знаменем цвета одного».

Литературная карьера его автора — Степана Щипачёва начиналась в Самаре в 1919 году. Он был мобилизован в армию Колчака, но воевать против красных не хотел и перешёл через линию фронта, попав в дивизию под командованием Василия Чапаева. Для самарских большевиков перебежчик, и к тому же начинающий поэт, оказался настоящей находкой. Его поселили при губернском комитете партии, давали слово на собраниях, чтобы он рассказывал о царящих в «Колчаковии» порядках, но, по словам Щипачёва, из-за непреодолимой застенчивости он совершенно немел на трибуне и лишь еле-еле, со страшной скованностью, мог только читать свои стихи. А вот и отрывок из его стихотворения, напечатанного в «Коммуне»: «Ему, «верховному правителю», революции душителю, Колчаку, — отродью царскому, — спою я песню пролетарскую». Стихотворение подписано «перебежчик С.Щипачёв» и свою правоту автор подтверждает следующими словами: «Я ту жизнь испытал на своей спине — кто посмеет из вас не поверить мне?».

В июне 1920 года главная культурная новость Самары — открытие Дома печати. Оценивая значение этого события, член губкома партии Л. Ярковский в номере «Крммуны» от 15 июня пишет: «Подобно тому, как Красная Армия путём неустанной работы над нею из партизанских отдельных отрядов соединилась в мощную защитницу октябрьских завоеваний, подобно этому и работники искусства должны много поработать над созданием Красной армии духа». Ярковский видит Дом печати кузницей нового искусства и «боевым штабом революционеров Мысли», где «интеллектуальные силы пролетариата Поволжья» будут развиваться путём собраний, диспутов, лекций и «беспристрастной товарищеской критики». А из номера от 18 июня мы узнаём, что сказал на церемонии открытия глава губернии В. Д. Сокольский «Самара не бедна литературными силами, и имена многих самарских писателей и поэтов известны уже по всей России». Добавляет пафоса и представитель пролеткульта Виноградов — он пророчит Самаре великое культурное будущее уже в ближайшие годы, в силу того положения, которое город занимает «на великом Московском пути из Европы в Индию через Туркестан».

Дом Печати открыл свои двери для всех творческих людей города. На его открытие в Самару прибыл (по сообщению «Коммуны» от 16 июня) один из прославившихся на всю страну местных литераторов — Скиталец, он же Степан Гаврилович Петров из села Обшаровка.

С полярным исследователем Фритьофом Нансеном
В начале 1920-х годов в Советской России разразился страшный голод, эпицентром которого стало Поволжье. В июле 1921 года писатель Максим Горький обратился к мировому сообществу с призывом о помощи, подчеркнув страдания миллионов советских граждан.

В числе откликнувшихся международных организаций и общественных деятелей был норвежский полярный исследователь Фритьофом Нансеном, который в 1921 году возглавил Международный комитет помощи голодающим в России, известный как «Миссия Нансена». К лету 1922 года эта миссия кормила 1,5 миллиона детей и взрослых.
В декабре 1921 года, чтобы оценить масштабы бедствия, Нансен посетил Самарскую и Саратовскую губернию.

Вот фото встречи Фритьофа Нансена с руководителями Самарской губернии. Сам Нансен сидит в центре первого ряда, справа от него — Антонов-Овсиенко, а за его спиной — мой дед Максим Григорьевич Адельсон-Вельский.

10 декабря 1922 года Нансен получил известие о присуждении ему Нобелевской премии мира. По воспоминаниям дочери Лив, он понятия не имел, что правительства Дании и Норвегии выставили его кандидатуру — прежде всего за его заслуги в деле репатриации военнопленных и помощь голодающим в России, а также за вклад, который он внёс своей деятельностью в достижение взаимопонимания между народами и налаживание мирных отношений между странами. Сумма премии составила 122 тысячи крон. Бо́льшую часть полученной суммы Нансен истратил на устройство в СССР двух показательных сельскохозяйственных станций. Эти крупные хозяйства должны были, по мысли Нансена, служить примером более рационального способа производства, благодаря которому Советская Россия в будущем смогла бы экспортировать зерно.

И из мистического. В Большом Левшинском переулке в Москве, неподалеку от моего дома, установлен памятник Фритьофу Нансену. А я всё думала, за какие заслуги ему поставлен памятник, и почему именно здесь. Он стоит напротив здания, в котором располагается Международный Красный Крест.


ПОДРОБНОСТИ СУДЕБ РОДСТВЕННИКОВ МАКСИМА ГРИГОРЬЕВИЧА АДЕЛЬСОН-ВЕЛЬСКОГО

К январю 1920 года Софья Рабинович (Адельсон) с мужем Филиипом в составе штаба и комиссии ВЦИК перебрались в Ташкент.

В августе 1920 года в одном из госпиталей Самары работал двоюродный брат дедушки Абрам Адельсон — врач-гигиенист. В архивах упоминается эпидемический госпиталь, но мне пока не удалось найти точных данных. Единственное, что мне известно, то, что в 1920 году была проведена ликвидация эпидемических госпиталей и их реорганизация в больницы обыкновенного типа. Часть эпидемических госпиталей преобразовали в кожно-венерические больницы.

Эту фотографию я нашла в интернете с подписью: «Осмотр врачём голодающего мальчика в селе Ломовка Пугачевского уезда Самарской губернии. Осень 1921 года». Думаю, что это неправильная атрибутика. Уже в октябре 1920 года Абрам Адельсон занимал должность старшего врача стрелкового полка отдельной Сводной Заволжской бригады и участвовал в боях по ликвидации Махновщины на Украине с октября 1920 по февраль 1921 года, а в марте стал дивизионным врачом отдельной сводной Заволжской бригады. В Самару он вернулся только в 1940 году, после ареста.

Начальник санитарно-эпидемиологической лаборатории Харьковского военного округа бригадный врач Адельсон Абрам Яковлевич подвергся аресту 17 марта 1938 года. Обвинялся в участии в военно-фашистском заговоре, в который был вовлечен в 1937 году, в проведении подрывной работы. Отягчающим обстоятельством было и то, что он ранее состоял в партии меньшевиков, а с июня 1918 по декабрь 1919 года служил в Белой армии. На предварительном следствии Абрам Яковлевич виновным себя признал, а в суде от своих показаний отказался, как от вымышленных и ложных. Дело рассматривал военный трибунал Харьковского военного округа, который 9 мая 1939 года приговорил А. Я. Адельсона к высшей мере наказания.

А дальше произошло невероятное!!! Военная коллегия Верховного Суда СССР 17 июля 1939 года приговор военного трибунала ХВО отменила и направила дело на дополнительное расследование в особый отдел ХВО. Дело вёл следователь этого отдела Дроздов, который постановлением от 16 декабря 1939 года дело производством прекратил (за что ему огромное спасибо!), и Абрам Яковлевич вышел на свободу. Он был восстановлен в РККА, и с тех пор находился на преподавательской работе.

Во время Великой Отечественной он был в эвакуации в Ашхабаде, там же, где была его сестра — Надежда Яковлевна и мой папа, студент МГУ. От внука Надежды мне известно, что они довольно тесно там общались. И даже был такой случай, когда моего отца собирались отчислить за то, что он не сдал физкультуру, и отправить на фронт. Скажу здесь, что мой папа страдал близорукостью. Он носил очки –11 и без них ничего не видел, кроме смутных теней. В дело тогда вмешалась Надежда Яковлевна и помогла ему остаться в числе студентов.


УВОЛЬНЕНИЕ ИЗ «КОММУНЫ» И ОТЪЕЗД В МОСКВУ

Ранее я обещала рассказать свою версию увольнения мое дедушки Максима Григорьевича Адельсон-Вельского с должности редактора газеты «Коммуна».

В 1920-м году на страницах «Коммуны» была напечатана очень резкая статья, критикующая действия начальника особого отдела Зведриса, который незаконно выселил участника гражданской войны из его квартиры. Максим Григорьевич инициировал публикацию статьи об этом. Сама статья была написана в довольно резких тонах. По жалобе начальника Особого отдела было возбуждено уголовное дело. В результате дед был оправдан, но было отмечено, что статья дискредитировала советские органы. И, хотя следствие было прекращено, обе стороны должны были быть подвергнуты партийному воздействию.

Но на этом дело, к сожалению, не закончилось. Товарищ Зведрис подал апелляцию в более высокую инстанции и в 1923 году мой дед получил за эту публикацию три года условно. Я думаю, что именно это и послужило и поводом для его увольнения из «Коммуны».

До конца июня 1923 года мой дед с женой и сыном (моим отцом) находились в Самаре, а после переехали в Москву.